--- DanJam. Свобода. Правда. Жизнь ---

Каждый день, ровно в одно и то же время, из окна многоэтажной панельной высотки раздаётся крик. Он не похож на крик испуга или радости. Это низкий, горловой, хриплый рёв, рождённый не в лёгких, а где-то в глубине желудка. «А-а-а-а-а-а! Как же за...ло меня-я-я-я!». На несколько секунд воздух сгущается, становится вязким от этой немыслимой, не укладывающейся в быт энергии отчаяния и головной боли. А потом — стихает.

И ничего не происходит. Все это слышат, но будто бы это не чья-то боль, а утреннее щебетание птиц.

Никто из прохожих не поднимает голову. Сосед за стенкой лишь прибавляет громкость телевизора. Жизнь в микрорайоне течёт, как текла: кто-то спешит на работу, кто-то орёт на уставшего ребёнка из школы, матом отчитывает его за оценки, кто-то ссорится на разбитой кухне из-за немытой посуды. Крик растворяется в городском гуле, как капля грязи в луже. В дождь же по трубам этого дома струится не вода, а слёзы и проклятая боль людей. Детей, которые ежедневно слышат мат, девушек, которые мечтают о любви и тепле, но терпят, парней, которые должны терпеть и не показывать слёз, запивая свою боль алкоголем, и стариков, которые видят весь этот ад, но понимают, что уже ничего нельзя сделать...

Того кричащего из окна человека не просто не слышат. Его не хотят слышать. Потому что услышать — значит признать. Признать, что за тонкой стеной из гипсокартона и за штукатуркой фасада живёт неудобная, невротическая, не упакованная в социальную обёртку боль. Боль, у которой нет диагноза, пособия или красивой истории для постов. Это голая, первобытная боль существования в системе, которая требует от человека быть функциональным винтиком, но при этом отказывается давать ему то, без чего винтик превращается в истекающее криком существо: чувство безопасности, достоинства и простой человеческой теплоты.

Мы построили мир, идеально отфильтровывающий человеческое. Мир, где главная валюта — видимость успеха, а главный грех — демонстрация слабости. Мы научились прятаться в соцсетях за картинками сытного завтрака или отпусков на пляжах, когда за кадром — пустой холодильник, одиночество и боль в душе. Мы втягиваем носом воздух, проходя мимо кричащего, и делаем вид, что просто вдыхаем запах весны. Мы довели искусство равнодушия до уровня высокого искусства.

Человек из окна кричит не о деньгах. Деньги — лишь самый простой, лежащий на поверхности симптом. Он кричит о системной эмоциональной бедности, в которой вынужден существовать. Он кричит о годах, прожитых в атмосфере, где любовь была сделкой и дешёвым фарсом, доверие — глупостью, а слабость — мишенью для насмешки. Он кричит от усталости видеть на улицах не лица, а гримасы раздражения, слышать в разговорах не смысл, а взаимные унижения. Он, как канарейка в шахте, задыхается от невидимого, но ядовитого газа, который стал воздухом, которым все дышат и который уже не замечают.

Из-за экономических проблем, кризиса, вранья, деньги же уже стали не простой данностью за труд, а поводом поставить себя выше другого. Каждый получает очень мало, но если кто-то получает чуть больше — он уже делает вид, что становится выше. Человеком, который не пойдёт работать за гроши, в отличие от остальных. Но его высокой зарплаты, когда он один приходит домой, ему самому хватает лишь на выживание и смешные накопления.

И самое чудовищное в этой системе — её бесшумная, всесокрушающая эффективность. Она подавляет бунт дубинками и унижениями, вместо диалога. Она стигматизирует саму боль. «Соберись, тряпка», «У всех проблемы», «Не ной, решай вопросы». Боль превращается в личный провал, в свидетельство неконкурентоспособности. Страдающий оказывается виноват дважды: сначала — за то, что ему больно, а потом — за то, что он осмелился это показать. Поэтому крик звучит не на площади, а в бетонной коробке балкона, в безлюдный час. Это агония, обернувшаяся в себя, крик в вакуум, где нет даже эха.

Кто-то глушит боль алкоголем, кто-то просто молчит всю жизнь, а кто-то кричит из окна. Со всей болью и ненавистью к тому месту, где он родился и стал уже от рождения изгоем, неудачником, уродом, выблядком. Просто потому, что не похож. Он не привык терпеть боль и несправедливость, трусливо молчать, сохраняя лояльность какой-то глисте. Просто потому, что когда лечат пульпит без обезболивающего — можно кричать. Долго. Громко. Без остановки. Кричать от нестерпимой боли, от которой сдают нервы, потому что эта операция не просто наносит боль, она калечит. Как шоковая смерть от нестерпимой боли.

А можно пить. Глушить свои мысли, разум, нервы, делать вид, что всё пройдёт. Лить на рану спирт, который в конечном итоге эту рану не вылечит, а выжжет. Выжжет последние ощущения и искренние чувства, поместив разум в вакуум, умертвив нервы и нейроны.

Равнодушие прохожих и соседей — это симптом системного сбоя. Это коллективный иммунный ответ системы на заразу человечности, когда чувства необходимо скрывать, а работать надо без перерыва и даже без нормального обеда. Услышать — значит заразиться. Заразиться состраданием, неуверенностью, осознанием хрупкости собственного благополучия. Проще отгородиться стеной из шума, суеты и цинизма. Превратить страдающего в «бомжа», «бичугана», «нервического соседа» — в кого угодно, только не в зеркало, в котором можно разглядеть трещины и неудобные вопросы.

Но в этом крике, который все делают вид, что не слышат, живёт последняя, отчаянная правда. Это не крик сумасшествия. Это крик здравомыслия в обезумевшем мире. Это реакция психики, которая, будучи доведена до предела холодом, ложью и давлением, отказывается тихо умирать. Она выбирает самый примитивный, животный, но единственно возможный способ заявить: «Да, я еще живой, мр…зи!».

Система надеется, что он надорвёт голосовые связки и замолчит. Или что его крик окончательно растворится в общем гуле, станет ещё одним фоновым шумом мегаполиса. Но он повторяется. Каждый день. Это не просьба о помощи, на которую уже нет надежды. Это акт сопротивления. Сопротивления полной капитуляции души. Пока звучит этот хриплый рёв, кто-то в этих бетонных коробках ещё не согласился превратиться в робота. Кто-то ещё помнит, что человек создан не для того, чтобы молча нести на себе тяжесть ядовитого неба. Кто-то от этих криков понимает, что всё происходящее вокруг него — ненормально. И поняв это, он уже не станет очередным человеком, который всю жизнь протрубил с утра до вечера ради грошей и теперь, спустя многие годы, когда нет ни сил, ни средств (так как любой высокий заработок сжирает инфляция), сидит с стеклянными глазами напротив экрана телевизора и слушает сказки от диктора про прекрасную историю графа Вяземского, который 300 лет назад спас весь народ.

И, может быть, однажды не оборвётся этот крик, а сорвётся с балкона и пойдёт по улицам, цехам, работам, предприятиям — не один, а слившись с другими такими же, ещё тихими, загнанными внутрь криками. Криками недовольных зарплатами рабочих, уставших от лжи людей, которые сегодня потеряли надежды на всё. Но пока — стоит тишина. Она не громкая и не тихая, она оглушающая.

И этот ежедневный одинокий пронзительный крик в окно — не вопрос и не просьба. Это приговор. Тихий, хриплый, неуслышанный приговор всей этой красивой, упакованной, благополучной, и совершенно, абсолютно — бесчеловечной жизни. Жизни, где ты лишь винтик. Винтик, которого можно легко уволить, легко заменить, предложить гроши, а если захочет больше — легко убрать.