Мы привыкли видеть в ней икону. Но что если эта икона — мёртвая вещь? Политическая фикция, ложь за стеклом, в позолоте, предназначенная лишь для поклонения и политических целей?
Настоящая Жанна д’Арк не была иконой. Она была инструментом, одноразовым и страшным в своей простоте. Её история — не героический эпос, а первый в европейской истории черновик грандиозной лжи и пропаганды.
Считаете это глупостью, а её - главной героиней Франции? Прочтите дальше — мы откроем вам глаза на мировую ложь.
Жанна родилась совсем не в единой Франции, а в мелком герцогстве, которое лишь формально имело какое-то отношение к французскому королю и его короне. Домреми (мелкий городок, где родилась Жанна) — не сердце Франции, а юридическая фикция, пограничный анклав, жители которого десятилетиями лавировали между королём Франции и императором Священной Римской империи, лишь бы выжить. Это герцогство, как и многие герцогства Франции того времени, имело полную автономию и воевало как на стороне одного короля, так и на стороне другого. Закон в герцогствах того времени - это не конституция Франции и даже не свод её законов. Закон в герцогстве - это то, что герцог скажет утром. Всё остальное не имело никакого значения. Единственное, что напоминало о королевстве Франции - небольшой ирис на гербе этого герцогства и какие-то устные обещания герцога французскому королю, на которые все постоянно плевали.
Патриотизм в современном значении слова там был роскошью, которую не могла себе позволить ни одна семья, включая семью Жанны. Там царил суровый прагматизм. Скажем больше — такого слова как патриотизм в те годы даже не было еще изобретено. Из этой прагматической грязи и вырос её миф.
К 1429 году Карл, наследник престола, прозябал в Бурже. Его королевство — жалкие клочки земли к югу от Луары. Его легитимность была под сомнением даже у собственных баронов, а в Париже уже правил английский регент. Карлу нужен был не военный гений, а чудо. Чудо дешёвое, эффектное и не требующее расплаты. И чудо явилось. В виде семнадцатилетней девушки с голосами в голове.
Голоса. Этот элемент сегодня романтизируют больше всего. Но в XV веке мистические видения среди юных девушек не были редкостью. Это была единственная форма публичного голоса, доступная женщине из низов. Жанна не была уникальной. Она была удобной. Её голоса говорили ровно то, что нужно было услышать в Бурже: Бог на стороне Карла, трон будет освобождён, коронация в Реймсе — Его воля. Её не изучили — её использовали. Её облачили в доспехи не как воина, а как живой штандарт, символ божественного мандата.
Общая католическая вера была мощнейшим объединяющим фактором. Для Жанны д'Арк англичане были не просто врагами, а "англичанами-еретиками".
Люди в первую очередь идентифицировали себя не как подданные короля Франции или французской нации, а как жители определенной провинции (бургундцы, гасконцы, нормандцы), своего города, деревни или как носители определенного диалекта, языка, религии.
Легитимный король (Карл) был символом и центром притяжения для всех, кто считал себя частью королевства Франция, а именно элитой — королевскими рыцарями, графами, герцогами. Всеми теми, кто имел определенную выгоду от сотрудничества с тем или иным королем. Именно поэтому рыцари и войско одного короля могли запросто перейти под герб другого короля. Рыцари получали деньги от герцога, а армия была банально привязана к феодалу и часто не имела возможности изменить свой выбор.
В 1429 году, после долгих усилий, она смогла получить аудиенцию у дофина Карла в Шиноне. Её убедительность и, возможно, пророчество о военном поражении под Орлеаном, которое стало известно именно в день её прибытия, помогли завоевать доверие.
Жанне было поручено сопроводить обоз с продовольствием и подкреплением в осаждённый город. Она вышла из Блуа в конце апреля 1429 года с небольшим войском, духовенством и припасами.
29 апреля 1429 года Жанна д'Арк тайно (чтобы избежать столкновения с англичанами) вошла в Орлеан через Бургундские ворота со своим отрядом. Её встречали с огромным энтузиазмом, так как среди осаждённых распространились слухи о «Девственнице из Лотарингии», посланной Богом для их спасения. Крестьяне давно устали от феодальных перепалок, которые веками терзали простой бедный народ.
Вошедшие в Орлеан английские войны поломали бы дома, разворовали бы продукты и удел орлеанцев. Их не сильно интересовала национальность или наличие паспорта, в отличие от войн 20-го века, когда арестовывали людей исходя исключительно из наличия нужной национальности в паспорте; наемникам под гербом английских графов нужны были лишь деньги, которые пообещал им их сеньор, граф или рыцарь.
Её присутствие, безумные и самоуверенные речи о победах, наличие подкрепления резко подняло боевой дух войск французских графов и городской стражи. Несмотря на первоначальный скептицизм некоторых командиров, её дальнейшее активное участие в битве при Орлеане и уверенность привели к серии успешных атак на английские укрепления. 8 мая 1429 года англичане сняли осаду, что стало переломным моментом в войне и принесло Жанне славу «Орлеанской девы».
В этом моменте и родился будущий миф. Но в тот момент для Карла и его клики она была лишь удачной инвестицией. Инвестицией, которая начала стремительно обесцениваться.
Настоящая трагедия Жанны началась не на костре, а в тот момент, когда она перестала быть полезной. После неудачи под Парижем 8 сентября 1429 года.
К тому дню она была на пике. Орлеан — спасён. Реймс — взят. Король — помазан на царство в древней базилике Сен-Реми, как и завещали её голоса. Её авторитет был абсолютен. Солдаты шли за ней в огонь и воду. Победа казалась не просто возможной — неизбежной. Но именно здесь, в бледном свете парижского утра, в грязи предместья Сент-Оноре, и закончилась её настоящая война. И началась другая — та, в которой её уже использовали не как меч, а как разменную монету.
Париж был под контролем англичан и их бургундских союзников, которые формально являлись старыми союзниками французского короля, но фактически были союзниками английского короля. С 1419 года, и именно к ним в руки он должен был перейти по официальному договору. Формально это были бы владения Англии, но неформально это бы оставалась та же Франция, но с другой семьей во главе государства, лояльной Британии.
План штурма Парижа был самоубийственным с военной точки зрения. Город — крупнейший и мощнейший в Европе, его стены не брали штурмом уже века. Гарнизон был силён, артиллерия — на высоте. Но Жанна требовала атаковать. Почему? Не из-за тактического расчёта, а из-за мистической логики: голоса, приведшие её так далеко, не могли солгать. Бог был с ней, а значит, и стены Парижа падут.
Король Карл VII и его советники — люди иного склада. Люди сделок, переговоров, холодного расчёта. Для них Париж был не священной целью, а политическим активом. У них на руках был козырь — помазанный король. И у них была закулисная игра — тайные переговоры с бургундцами, союзниками англичан, о возможном мире. Штурм, особенно неудачный, мог разрушить эти хрупкие мосты. Но и отказаться от штурма, открыто ослушавшись «орудие Божье», было нельзя. Войско и народ рвались в бой. Они нашли изящное, циничное решение.
Королевская армия подошла к Парижу, встала лагерем. Была начата атака на ворота Сент-Оноре. Жанна, как всегда, впереди — на самом острие, в гуще боя. И здесь происходит ключевое событие, которое чаще всего замалчивают в героических учебниках: королевская артиллерия Карла бездействует.
Это не случайность. Это приказ. Пушки, способные пробить брешь или подавить огонь защитников, молчат. Пехота и рыцари бьются врукопашную под убийственным обстрелом с крепостных стен. Штурм обречён с самого начала. Жанну ранят в бедро болтом от арбалета — тяжёлое, унизительное ранение, не на поле славы, а в грязной осадной канаве. Приказ об отступлении отдают в тот самый момент, когда можно было ввести резервы и попытаться переломить ход боя. Но резервов не было. Их не планировали вводить.
Вечером 8 сентября армия французского короля отступила. Не разгромленная, но кинутая в бой ради показухи, рыцарского турнира с кровью. А через два дня пришёл приказ короля — не готовиться к новой атаке, а сворачивать лагерь и отходить на Луару. Формально — на зимние квартиры. По факту — капитуляция без объявления войны.
Это был не военный провал. Это был политический спектакль. Карлу нужно было показать бургундцам свою «добрую волю»: видите, мы не так сильны, мы готовы к миру. А заодно и избавиться от неудобного актива. Жанна, непобедимая Дева, потерпела поражение. Её аура непогрешимости треснула. Теперь с ней можно было обращаться не как с пророком, а как с рядовым капитаном, который допустил ошибку.
Она требовала снова идти на Париж, каялась, молилась. Но двор её уже не слушал.
Последующие месяцы — это медленное, мучительное списание со счетов. Её отправляют в мелкие, бессмысленные стычки. Её отряд расформировывают. Её мнение игнорируют. Она превращается в призрак при штабе, живое напоминание о неудобном чуде, которое больше не нужно.
И когда весной 1430 года она, почти в отчаянии, бросается на выручку Компьену, её уже никто по-настоящему не прикрывает. Там, у ворот, её и настигает расплата за поражение под Парижем — не военное, а политическое. Губернатор Компьена, верный слуга короны, видя, что за её отрядом гонятся бургундцы, приказывает закрыть ворота. Он делает холодный расчёт: лучше потерять одного вышедшего из моды капитана, чем позволить врагу ворваться в город. Мосты поднимают. Рвы остаются за её спиной.
Её берут в плен. И из королевской ставки приходит не приказ любой ценой выручить ту, что дала королю корону. Приходит молчание. Потому что к тому моменту Жанна д'Арк уже давно была мертва — не физически, а политически. Её убили не на костре в Руане. Её убили у стен Парижа, когда королевские пушки не сделали ни единого выстрела в её поддержку.
Поражение под Парижем — это не эпизод её биографии. Это демонстрация того, как работает машина власти. Сначала она создаёт миф, вдохновляет им толпу, добивается цели. А затем, когда миф становится неудобным, слишком прямолинейным, слишком требовательным, машина аккуратно, без лишнего шума, выводит его из строя. Она не уничтожает его сразу — она сначала лишает его силы, дискредитирует, делает уязвимым. И только потом позволяет истории, в лице бургундских солдат и английских судей, сделать грязную работу.
Король, её личный сеньор или проще — работодатель, крестный отец, владелец банды из пары десятков лояльных графов и рыцарей (band — переводится с английского не как преступная организация, а как небольшая группа лиц, имеющая общие интересы), за которого она отдала всё, не послал ни выкупа, ни отряда для освобождения. Его молчание было красноречивее любого приговора. Оно говорило: актив списан, сотрудничество окончено.
Никаких слов про Родину, никаких фраз про общую национальность и историю, героев и великого правителя, спасшего всю Францию. Было все намного проще и понятнее — не было такого пафоса, как сегодня.
Дальше — чёткий, безэмоциональный бизнес-процесс. Бургундцы, рациональные игроки феодального рынка, продали свой ценный пойманный трофей — Жанну английским графам. Англичане, в свою очередь, понимали, что убить простую пленницу бессмысленно. Уж слишком много шума она подняла. Нужно было уничтожить символ. Для этого они провели показательный процесс, где живший во Франции епископ, богословы судили юную девушку за ересь. Идеологическую диверсию высшей пробы. Они не казнили солдата. Они ликвидировали идею, причём руками её же соотечественников. Это был не акт мести, а административная казнь.
Да. У них не было паспортов, а следовательно, и национальности, т.к. национальность передается исключительно по паспорту. Они не были французами в современном смысле. Они были — и это важнее — служителями Вселенской (Католической) Церкви, чья лояльность делилась между Ватиканом, своим сюзереном и собственной выгодой.
Он был епископом Бовеским. Это означало, что он прежде всего — подданный Церкви, подчиняющийся папскому престолу (хотя в эпоху Великого раскола это было сложно). Его "отечество" — Вселенская Церковь. Клирик мог служить в Англии, Франции, Богемии — его статус и лояльность определялись орденом, епархией, обетом, а не "национальностью" или страной.
Именно этот статус дал ему юридическое право судить Жанну за ересь. Монах-мирянин без статуса такого права не имел.
Вся её миссия была направлена на спасение Французского королевства и власти, коронование законного короля Франции (Карла VII) и изгнание иноземных захватчиков (армии англичан). Её фигура была исключительно политическая. Она чётко разделяла "французов" (тех, кто воевал за короля Карла, платил дань и имел выгоды) и "англичан" с их союзниками, но остальные — ей были абсолютно безразличны, как и тем же королям и графам.
Конфликт с Англией был в первую очередь династическим и исключительно политическим. Это не было уничтожение мирного населения. Была лишь дележка герцогств между двумя королевскими семьями, интересы которых реализовывались руками баронов, рыцарей и графов.
"Франция" (Francia) — это было королевство, домен, наследственное владение Капетингов (Валуа). Быть "французом" означало признавать своим сюзереном именно законного короля из этой династии, платить ему налоги, подчиняться его правосудию. Простое же население зачастую не платило налоги, а просто жило своей жизнью.
Она сгорела 30 мая 1431 года. Сгорела в тишине и на глазах у зевак, многие из которых и знать не знали, кто она такая. Они пришли поглазеть. Никаких последних слов о том, что она боролась исключительно за Францию, в хрониках нет — это лишь пропаганда.
Граф, который стоял рядом с ней на казни, громко произнес слова о том, что она воевала против английского короля, расхищала деревни, убивала мирных людей, была ведьмой, ведь до этого времени лишь ведьмы могли облачить себя в доспехи и убивать неприкосновенных английских рыцарей.
Казалось, конец. Но именно здесь началась вторая, главная жизнь Жанны — жизнь призрака на службе у государства.
После 1431 года её забыли на многие столетия. Периодически вспоминая о ней из хроник, пытаясь воскресить её для следствия.
Пятно на репутации короля Франции — труп девушки, благодаря которой он получил корону, — нужно было отбелить. Был инициирован процесс реабилитации. Не для того, чтобы восстановить справедливость. Для того, чтобы переписать историю. Судьи, подконтрольные короне, разобрали старые протоколы и вынесли вердикт: суд был незаконен, Жанна — верная дочь Церкви и короны. Обратите внимание на порядок: сначала Церковь, потом корона. Власть аккуратно приватизировала образ мученицы, вписав его в свою официальную историографию. Так родился первый официальный миф.
Дальше — больше. Век за веком её труп изредка эксгумировали и переодевали в новые идеологические одежды.
Католическая контрреформация сделала из неё щит против протестантов — святую мистичку, доказательство истинности старой веры, католичества. Ведь, она боролась за Иисуса!
Революционеры 1789 года, рубя головы королю, вдруг вытащили её образ как символ восставшего народа против тирании в лице девушки-рыцаря, которая вдруг стала олицетворять всю Францию. Ей приписали фразы, которые она никогда не произносила: Я освобожу единую Францию! Французы - мой народ! Мы едины кровью и духом!
С изобретением первого паспорта — она получила и нацию, которой у нее до этого не было и в помине. Теперь она стала француженкой, хотя фактически являлась подданной герцогства, которое некогда воевало против Франции и исповедовало религию другого государства.
(Дом в котором родилась Жанна Д'Арк)
Но апогея цинизма этот культ достиг в XIX веке. Именно тогда, в горниле романтического национализма, ковалась та Жанна, которую мы знаем сегодня. Франция, униженная поражениями от Наполеона и Пруссией, раздираемая внутренними противоречиями, отчаянно нуждалась в объединяющем мифе. Историки и пропагандисты вроде Жюля Мишле взяли грубый материал XV века — неграмотную крестьянку, фанатичную веру, грязную политическую игру — и выткали из него безупречный гобелен. «Жанна д’Арк — это сама Франция», — провозгласил Мишле. В её образе искусственно сплавили два взаимоисключающих начала: она стала и «дочерью народа», и «спасительницей отечества». Её сделали святой покровительницей того, чего при её жизни не существовало, — французской нации.
Её канонизация в 1920 году стала финальным актом этого циничного спектакля. Её сделали мученицей. Это произошло не потому, что Ватикан внезапно прозрел. Это был жест политической целесообразности Первой мировой войны, где Франция и Германия убивались в окопах. Церковь и Франция, обычно враждовавшие, нашли общий язык на костре простой девушки. Она стал официальным пластырем на ранах простого населения, символом надежды и возрождения, выгодным всем.
Сегодня её призрак служит всем и никому. Крайне правые используют её в риторике о «чистой», осаждённой Франции, забывая, что её сожгли формально свои же соотечественники, а в плен взяли бургундцы — те, кто воевал как на стороне Франции, так и на стороне Британии. Феминистки видят в ней символ женской силы, замалчивая, что её сила проистекала из консервативного, глубоко патриархального религиозного фанатизма. Она — пустой экран, на который проецируют любые страхи и чаяния.
Так в чём же итог? Жанна д’Арк — это не героиня. Это первая успешная модель пропаганды. Модель того, как из плоти и крови случайного человека, из его страданий и смерти, можно создать универсальный цемент для воображаемого сообщества. Её история — это инструкция по превращению частной трагедии в публичный культ, по изготовлению «общей памяти» там, где была лишь частная боль.
Она не спасла Францию. Она стала удобным предлогом для её последующего изобретения. Удобным мифом, рассказывающем про величие королей и страны. Мы помним не девушку, которая хотела просто послужить графу. Мы кланяемся бронзовому идолу, отлитому в цехах пропаганды, выбеленному историками и выставленному на площади, чтобы мы, проходя мимо, чувствовали себя частью чего-то большого, древнего и славного. Чтобы мы верили в кровь, историческую почву, нацию, общую судьбу народа. Чтобы мы имели стимул воевать и драться за идею одного правителя. Ненавидеть друг друга за наличие неправильной галочки в паспорте и до хрипоты спорить о том, что лучше — Франция, Англия или Россия.
Но в начале была лишь пыльная дорога из Домреми, простая девчонка из бедной семьи со странными голосами в голове и безграничной верой, и расчётливые мужчины в камзолах, увидевшие в ней удачный ход на великой шахматной доске. Они съели её. А из её трупа слепили нам статую.
Жанна д'Арк — это лишь красивая сказка, которая зародила мощную идею по созданию национальных героев в других странах. Героев, которые станут примерами для подражания и, что самое ужасное, для последующих войн и дележки населения на чужих и своих.
Если понимать принцип её истории — рушатся любые стереотипы о нациях, государственных историях и героях, долге перед Родиной. Становится видной лишь холодная выгода сюзеренов к народу и теряется любая романтизация их военных походов.
.jpg)
.jpg)