«Ты сидишь на двух стульях» — штамп, который слышат чаще всего люди после того, как высказывают свою позицию по той или иной политической проблеме, пытаясь понять как одну, так и другую сторону. Этот штамп используют политики всех мастей и стран. Его цель проста и цинична: заставить человека выбрать сторону в искусственно созданном противостоянии, где «третий путь» объявляется признаком слабости, беспринципности или морального падения.
Ты поддерживаешь нападающих — ты вредитель, ты поддерживаешь защищающихся — ты герой. Ты не выбрал сторону — значит сидишь на двух стульях, словно проститутка, недочеловек, изгой.
Но что, если война, трагедии или конфликты — как раз та ситуация, где эта логика терпит сокрушительное поражение. Представьте: идет вооруженный конфликт. Вам предлагают выбрать между «полной поддержкой военных действий» и «поддержкой мирного населения другой страны». А если вы признаете сложность ситуации? Если видите, что война — это трагедия для всех вовлеченных сторон, что правда редко бывает монопольной собственностью одной стороны, что гражданское население ни разу в истории не могло её остановить и страдало независимо от «правильности» флагов над штабами? Что если причина войн, как правило, не чья-то инициатива, а долгое разжигание, стычки, драки, национальные унижения, высмеивания простых людей, которые просто устали? Устали от этого ужаса, унижений, когда галочка нации в их паспорте — не просто галочка, а причина для издевок и навешивания разного рода небылиц про «глупый» народ.
И в итоге, как правило, если противостояния не гасятся, начинаются столкновения, протесты и, как правило, — боевые действия.
Этот сюжет характерен не только для какой-то одной войны или конфликта. Он будто повторяется снова и снова. И из раза в раз — одни и те же причины в его начале.
Более того, сидя на диване и сжимая кулачки за тех или иную сторону — толку не прибавит. Мы живем в мире материальном, а не мысленном. Лишь попав в астрал или контролируемый сон, человек может думать и менять ход событий силой мысли, воображения.
Сама конструкция обвинения гениальна в своей двусмысленности. Она подразумевает, что стулья — эти готовые, устойчивые платформы идеологий — существуют как некие объективные данности. Будто мир действительно разделен на два аккуратных лагеря: правых и виноватых, свет и тьму, наших и ненаших. Метафора умышленно игнорирует тот факт, что эти «стулья» часто сколочены из пропагандистских клише и исторических полуправд, что они шатки и могут развалиться под весом непредвзятого анализа. Мыслящий же человек видит не два стула, а хаотическое поле обломков, где приходится не «сидеть», а с трудом выстраивать собственную, временную и хрупкую, позицию из осколков фактов, противоречивых свидетельств и голоса совести.
Его упрекают в удобстве, в то время как его позиция — самая неудобная из всех возможных. Ведь, когда он начинает предъявлять факты, противник тут же закрывается. Он прекрасно понимает, что эти факты — абсолютная правда, но ему проще обвинить оппонента в сидении на двух стульях. Или в проституции, что подразумевает прямую аналогию этого фразеологизма.
Война служит идеальным полигоном для применения этого риторического трюка. В ее горниле любая сложность сгорает, оставляя лишь примитивный пепел бинарного выбора. Политическая риторика воюющих сторон, будь то в Вашингтоне, Москве или любой другой столице, в момент кризиса совершает один и тот же маневр.
Политик, размахивающий флагом, знает этот механизм наизусть. Его сила — в эмоциональном коротком замыкании, которое он вызывает. «Пока ты рефлексируешь, гибнут наши парни или мирные люди», — звучит мегафоном с экранов. Это прямая атака на рациональное мышление, призыв заменить его инстинктивной реакцией. Сомнение приравнивается к бездействию, а бездействие — к соучастию в убийстве. Таким образом, гражданина ставят перед чудовищным, ложным выбором: либо ты становишься частью государственной машины, безоговорочно одобряя каждое решение группы, либо тебя записывают в пособники тех, кто стреляет в твоих соотечественников или мирных людей. Третий путь — путь критически мыслящего гражданина, который может одновременно любить людей и в той и в другой стране, но также видеть весь фарс происходящего, исключительную политическую выгоду — этот путь объявляется немыслимым. Его стирают с карты возможного.
Но что на самом деле видит человек, отказывающийся садиться на предлагаемые стулья? Он видит не абстрактные геополитические силы, а конкретное горе. Он видит, как с обеих сторон матери оплакивают детей, как рушатся одинаковые дома под одинаковыми снарядами, как восторгаются люди, видя горе других людей, которые всего лишь живут в другой стране и имеют не тот штамп в паспорте. Не ту национальность.
Он отказывается верить, что вся добродетель сосредоточена по одну сторону, а все пороки — по другую. Что есть правильные и неправильные народы, ставит под сомнение термины и понимает, что на самом -то деле везде все люди, и их горе, страхи, боль и чувства до удивления одинаковые. Его «сидение на двух стульях» — это на самом деле отказ сидеть в кресле судьи, располагая лишь доказательствами обвинения. Он предпочитает остаться в положении трудного, мучительного сочувствия ко всем жертвам, вне зависимости от цвета их знамени.
Этот человек — не простой трус. Этот человек — эстет. Он противник любых из существующих систем, так как видит всю грязь и пафос.
Человек, отказывающийся выбирать между искусственными полюсами, — настоящий Зорро. Его оружие — спрятанная от всех шпага. Его гордость — это его независимость и сила разума, многогранность.
Как и легендарный мститель, он существует в пространстве между. Между законом и справедливостью, которые в моменты общественной истерии так редко совпадают. Между лояльностью к государству и верностью человечности. Его территория — сумерки, где черное и белое теряют свои четкие границы, сливаясь в оттенки серого, которые так бесят тех, кто торгует контрастными плакатами. Власти, сражающиеся друг с другом, ненавидят его одинаково сильно, ибо он своим существованием отрицает саму основу их конфликта — безапелляционное деление на «своих» и «чужих». Для каждой из сторон он — чужой. И в этом его сила.
В легенде о Зорро — это произвол губернатора и капитана гусар против истинного положения дел, которое видит лишь маскарадный мститель. В реальности — это пропагандистские нарративы государств, создающие карикатурные образы врага и героизированные образы себя. Как Зорро видел за казёнными декретами голодных крестьян и сломанные судьбы, так и мыслящий человек сегодня видит за патриотическими риториками статистику потерь, коррупции, разрушенную экономику, цензуру и человеческое горе, которое не укладывается в формат реляций сражающихся сторон. И там, и здесь власть имущие создают удобную для себя версию реальности, а «зорро» — будь то один человек или целое гражданское движение — становится живым свидетельством о другой правде.
Правде, которую видят не только жители двух, трех или четырех государств, а правде, с которой сталкиваются во всем мире ежедневно. И эта реальность — не один взрыв, а масса фейерверков по всей планете. От так называемых демократических стран, где педофилия, расизм, потоки мигрантов, криминал достигли своего апогея, и тех же диктатур, где все это не пестрит ежедневно в заголовках новостей, но есть другие не менее важные проблемы. Страны могут называть себя по-разному, но основные проблемы у всех одни, как под копирку.
Зорро был один, а против него целый аппарат: армия, стража, суды и командир. Он не мог сражаться в открытую на их условиях. Поэтому он использовал маску, тайну, скорость, неожиданность. В современных конфликтах мы видим то же самое. Против государственной машины идти невозможно — это все равно что встать перед паровозом. Государства имеют столетний опыт восстаний и переворотов — они их изучили как зеницу ока вдоль и поперек. Мы уже писали подробную статью о том, как в Тунисе постоянно начинаются революции против президентов, которые являются явными фаворитами Франции — страны, которая с 18 века пила соки этой страны, и ее туристы были самыми желаемыми гостями. И они же фавориты Туниса и сегодня... Государство бросало пыль в глаза доверчивой толпе в виде новых выборов, но итог был всегда лишь один — взамен старому президенту приходит такой же новый. И это происходит постоянно, так как маленькое государство не сможет существовать, будучи неформально неподконтрольным большому.
Двойственность, раздвоенность самого героя. Дон Диего де ла Вега притворяется легкомысленным наивным аристократом, чтобы никто не заподозрил в нём грозного мстителя. Эта маска — не просто уловка, это метафора вынужденного существования в двух мирах. В реальных конфликтах точно так же человек, не принимающий бинарную логику «свой-чужой», вынужден всегда жить на две жизни. Внешне он может соблюдать формальные правила, кланяться королю, ходить на работу, сохранять лояльность, но внутри — или в узком доверительном кругу — он носит «маску» инакомыслящего, того, кто видит больше и не может молчать. Эта раздвоенность — не лицемерие, а стратегия выживания и сопротивления в условиях, где прямое противостояние означает самоубийство.
Его сила в том, что против него нет законного оружия. На него можно накричать, его можно осмеять, изолировать. Но нельзя заставить принять правила игры, в которой нет места правде, более сложной, чем два взаимоисключающих лозунга.
Он — воплощённое «и». В мире, где царствует «или-или», он напоминает, что существует ещё и «и»: и боль, и вина, и правда, и несправедливость, и ложь, и коррупция могут быть одновременно и там, и здесь. И в этом признании — не слабость, а высшая форма мужества: мужества видеть мир таким, каков он есть, во всей его неудобной, неприглядной, трагической целостности, и не сломаться под этим грузом.
Поэтому, в тот момент, когда звучит очередное "ты сидишь на двух стульях", знайте, что это не вопрос выбора стороны, а вопрос слабости и лояльности. И только слабый сядет на один из них, не попытавшись разобраться и найти правду.
Фраза «сидишь на двух стульях» — это не констатация факта, а приговор. Риторический прием, чья цель — прекратить дискуссию, поставив мыслящего человека перед унизительным выбором: либо признать свою «слабость» и присоединиться к хору, либо быть изгнанным из племени как предатель. Но здесь и кроется великая подмена.
Настоящая сила — в отказе от самого предложения сесть. Не потому, что оба стула плохи, а потому, что сама постановка вопроса — ловушка. Сильный человек не играет в загадки. Он, видя эти два шатких сиденья, понимает, что они — часть декораций в чужом спектакле. Его задача — не занять место в зрительном зале, а включить свет и увидеть всю сцену целиком: и бутафорские стулья, и режиссеров, и испуганных статистов.
Такой человек остается стоять. Стоять на почве фактов, которые ему удалось проверить. Стоять на принципе, что страдание не имеет национальности. Стоять в одиночестве, если это необходимо, понимая, что его одиночество — не изгнание, а аванпост той территории, где ещё возможна правда, более сложная, чем война.
Когда бросают эту фразу: обвинитель проецирует. Он, скорее всего, уже давно сидит — удобно устроился на одном из стульев, свесив ножки, и боится даже пошевелиться, чтобы не упасть. Ваша «нерешительность» для него — угроза, потому что она демонстрирует возможность иного, свободного существования. Она доказывает, что его стул — не единственный возможный мир.
Свобода — это не правильный политический строй (демократия, социализм, коммунизм и пр.), не куча маргиналов с балаклавами на головах, не правильный флаг, не баррикады, не оружие и не нация. Все перечисленное — это лишь инструменты толпы, которые кто-то ей выдал и направил в нужную ему цель. Свобода — это совесть. Свобода — это обреченность и продавленные через боль слезы за мир. Понимание того, что любое насилие выльется в еще большее насилие, а абсолютной правды в существующих системах и вовсе нет.
Свобода — это, когда тебя высмеивают за непринятие стороны, но ты свободен настолько, что понимаешь, что эти насмешки — лишь фарс и пафос от человека, который действительно стал заложником одной идеи и теперь боится сказать то, что он действительно думает, так как уже сел на один из стульев.
