Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы
                                    в чоботах узких, железных,
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров.
                  Нет на Москву и ночью угомону,
                  Когда покой бежит из-под копыт…
                  Ты скажешь: где-то там, на полигоне,
                  Два клоуна засели – Бим и Бом,
                  И в ход пошли гребенки, молоточки,
                  То слышится гармоника губная,
                  То детское молочное пьянино:
                  До-ре-ми-фа
                  И соль-фа-ми-ре-до.
Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются
                                                                        длинном,
Где арестованный медведь гуляет —
Самой природы вечный меньшевик,
                  И пахло до отказу лавровишней!..
                  Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен…
Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных, крупно-скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить:
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато.
Чур! Не просить, не жаловаться, цыц!
Не хныкать!
                  Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
                                    чтоб я теперь их предал?
                  Мы умрем, как пехотинцы,
                  Но не прославим
                                                      ни хищи, ни поденщины,
                                                                                          ни лжи.
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа,
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда
                                                                        я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна!
Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы. До чего они венозны,
И до чего им нужен кислород!
Пора вам знать: я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея,
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
                  Попробуйте меня от века оторвать,
                  Ручаюсь вам – себе свернете шею!
Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется – и в цинковую ванну, —
Изобрази еще нам, Марь Иванна!
                  Пусть это оскорбительно – поймите:
                  Есть блуд труда, и он у нас в крови.
Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом.
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает —
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И, словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской,
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
                  Как майские студенты-шелапуты…